Харьковский художник рассказал о нестандартности своей творческой методики, культурной политике, выставочной контрабанде, а еще – о садах, утопиях, деревьях, книжках, мишенях и всих-всих-всих
Татьяна ТЕРЕН

Неподдельный МаковПавла Макова знают во всем мире. Когда говорят, назовите 10 современных украинских художников, его имя звучит в первой пятерке. Любовь Макова – офорты и гравюры, редкий вид графики, трудоемкое, искусственное искусство. Еще Павел Маков увлекается метафорами (сад, мишень, роза, книга…) и деталями (недаром на своей пражской выставке Маков предлагал зрителям воспользоваться лупами). Его можно называть коллекционером времени, потому что в его произведения проникают старые квитанции, счета, страницы из дневников и записных книжек. Павел Маков немножко мистификатор (хотя – кто его знает), который отыскивает свои книжки-альбоми на чердаках, в подвалах и старых сараях. Он имеет свою мастерскую в харьковском доме Союза художников. Ну и еще Маков является удивительным собеседником, который никому ничего не провинился, а потому может говорить откровенно и не избегая фамилий.

- Пане Павле, почему вы работаете в винайнятий мастерской, а не в квартире?

- Чтобы у меня была большая квартира… А здесь 45 квадратных метров, и то их не хватает. Технологический процесс нуждается много в пространстве: станок, четыре стола (для подогревания досок, для замачивания бумаги, для работы). Я уже эту мастерскую арендую 10 лет.

- Как вас правильно называть: художником-графиком, художником-гравером?

- (Смеется) Не гравером точно! Гравер – это ремесленник, который окончательно умер. Вообще меня зовут художником-графиком, но действительно – я работаю с бумагой. В Европе есть более точный срок – works on paper. Это мне ближе, потому что иногда я и фотографирую, и рисую, и делаю объекты с бронзой. Мои офорты нельзя назвать классическими, потому я бы хотел, чтобы меня просто называли художником, художником.

- Если вы работаете и с деревом, и с бумагой, и с бронзой, что вас все же захватывает в окружающем мире – деталь, символ?

- Меня жизнь захватывает. Все другое – технология. Мне и деталь интересна, но и взгляд из птичьего полета тоже. Как все это превращается в искусство, и до сих пор для меня тайна.

- Дома у Павла Макова нет никакого инструмента?

- Сборник работ моих и товарищей, конечно, висит на стенах. Но мое творчество связано с бензином, керосином – дома это не слишком приятно будет держать. Делать доски и рисовать я могу везде. Просто я все изготовляю из маленьких лоскутков – потом все это печатается тысяче раз. Исчезают понятия «оригинал» и «копия». У меня подход к технологии, с которой я работаю, не только нестандартный… я вообще не знаю, работает ли кто-то так.

- В чем заключается нестандартность вашей методики?

- Эта техника связана с печатью и тиражами. Делается доска – и делается тираж. В настоящее время я работаю с досками разных лет. Во время печати они почти уничтожаются. Я возобновляю доску, но старое обновить нельзя. Потом из этой доски печатается и что-то новое, и старое – такой себе технологический палимпсест. По идее, печатать должен другой человек. Но для меня не создание доски является главным творческим процессом, а именно печать. Печатаю я с восторгом, а вот работа над доской – это ремесленник. Лишь во время печати выходит то, что я хочу. В то же время все, что касается маленьких деталей, микрокосма… я не знаю, как они делаются. Точно знаю – возникают они без моего участия. Именно из-за этого я и говорю постоянно своим коллекционерам: подработать меня невозможно, я и сам себя не могу повторить.

- Среди украинских граверов называют разве что Шевченко. Что вы можете сказать об украинской школе гравюры и офорта?

- Мое отношение к Шевченко как к художнику очень спокойное. Если бы Шевченко не был гениальным поэтом, мог бы, мы не знали художника Шевченко. Вспомним выставку живописи Пола Макартни в PinchukArtCentre. Если бы Макартни не был выдающимся музыкой, то кого бы интересовали его картины? У него хорошая живопись, но подобного надбагато! Винстон Черчилль тоже, кстати, неплохо рисовал акварели, но он не выносил это на усмотрение публики. Наш Премьер себе из этого бы незаурядный пиар сделал! Но таких, как Черчилль, премьеров у нас никогда не было, может, потому и рисующих среди них нет…

- Несколько лет назад вы сели в авто – и поехали знакомиться с писателем Тарасом Прохаском. Вами тогда руководила мысль: если мы творим в одной стране, то должны друг друга знать.

- Я действительно очень глубоко чувствую, что все мы принадлежим к одному культурологическому сообществу. В литературе решаются одни проблемы, в изобразительном искусстве – другие, но вместе они творят культуру нации и страны. Я вообще считаю, что двуязычность – это или не наибольший наш позитивный опыт. Мне жаль россияне, которые не могут читать современную украинскую литературу в оригинале! Я всегда интересовался музыкой, а литература украинская меня захватила не сразу. Кроме Забужко и Андруховича, в 90-х я никого и не знал. Из Прохаском мне посоветовала познакомиться Забужко. Сначала я открыл для себя Тарасову творчество, а затем захотел добраться до него самого. Мы можем быть очень разными, по-разному технологически выражать свои идеи, но нас всех волнует то, что вокруг. Потому мне и интересно, как другие люди чувствуют сегодняшнюю жизнь. С Павлом Гудимовим я познакомился тоже сначала как с музыкантом, а лишь потом – как с профессиональным дизайнером и галеристом.

- Я бы не удивилась, если бы обо всех этих людях вы узнали не в Украине, а в Европе.

- Нет, я узнал о них в Украине. За рубежом познакомился лишь с Валентином Сильвестровим. Диски его покупал в Чехии и Германии, потому что здесь до сих пор не нашел.

- В моем реализме есть элемент провокации: немовбито реализм, но его же там нет! На одной из выставок слышал от посетителей, которые созерцали мои вилку и чем, что я просто взял и отпечатал их. Но эти люди далеки от технологического процесса и плохо учили тригонометрию. Одна из главных моих идей относительно мира – люди никогда не живут в стопроцентной реальности или в стопроцентных мечтах. Мы живем между мечтами и реальностью. Этот мир, конечно, тоже меня привлекает, потому меня и интересуют сюрреалистические детали. То есть мой мир не вымышлен, он действительно существует где-то внутри каждого. В последнее время я работаю с садами. Сад – это большая метафора нашей жизни и один из самых старых его символов. Сначала нас из сада выгнали, теперь мы только и мечтаем, чтобы туда вернуться.

- Сады и парки привлекают вас своей упорядоченностью?

- Если использовать современную терминологию, то сады и парки – это или не наибольшие инсталляции или объекты ленд-арту. Есть сады, которым до 1000 годов! Например, в Альказари. Потому на современное искусство с его амбициями мне иногда смешно смотреть: оно ни на что не влияет! Единственная особенная функция искусства – оно доносит из прошлого более-менее объективную информацию о человеческих чувствах. Конечно, художник делает это бессознательно. Живопись никогда не будет привлекать к себе столько внимания, как, скажем, литература или музыка. Изобразительное искусство более камерное. Да и сам язык достаточно тяжелый, ею еще следует овладеть. Чтобы понять, что означают мои деревья, нужно увидеть очень много деревьев в своей жизни! Художник никогда не стремится, чтобы его слово в слово поняли, да и сам он часто не знает, что имел в виду. Когда конфигурация черного и белого, например, совпадает с тем, что у тебя внутри, ты просто успокаиваешься. У каждого человека свои волны, которые могут не налагаться на волне автора. Искусство требует если не осведомленности, то по крайней мере заинтересованности. Эта идея принадлежит хорошему российскому художнику Куприну (Александр Куприн (1880-1960) – российский художник, который входил в творческое объединение «Бубновый валет», известный прежде всего своими крымскими пейзажами. – Авт.).

- Я могу представить художника, который в парке, самолету ли, подземке замалевывает ли что-то себе в блокнот. Могу ли представлять в такой роли Павла Макова?

- Если Павел Маков летит в самолете, то он пьет водку и молится Богови, чтобы тот самолет сел! Два года тому назад меня приглашали поработать в Вашингтон, и я отказался лишь из-за того, что пришлось бы туда лететь. Я никогда не полечу куда-то на отдых, потому что отдыха не будет, а будут мысли о том, что назад придется лететь тем же куском железа. А вот блокнот, карандаш и очки в моей сумке есть всегда. Когда приходит какая-то идея, ее нужно зарисовать хотя бы в простых формах. Но рисую я не так и часто. Многовато нарисовался за 11 лет учебы в художественном училище и институте!

- Проект «Утопия» можно считать законченным?

- Это название возникло тогда, когда я начал работать над книжкой «Хроники утопии». Вторая причина – возмущение, которое часто охватывает меня на Западе. Сколько бы не имел я там выставок, какие бы премии не получал, все равно всегда приходилось объяснять, откуда я приехал. В конце 90-х на выставке в Таллинне, где каждый художник презентовал свою книжку, я получил премию «Золотая книга». И вот во время пира я общаюсь с японской мисткинею, говорю, что я из Украины, а она мне: где это? Я начинаю насмехаться: в Европе, где-то за тысячу километров к югу от места, где мы сейчас сидим. Японка стесняется: она же в школе хорошо училась! Именно тогда и возникла мысль: имея какой-то отзыв в мире и щось-таки делая для этой страны, я и до сих пор объясняю, откуда я. В 1995 году я выкладывал в Кингстонскому университете Лондона. На выходные я поехал в гости к дяде моего друга, ему было за 70. И вот я говорю, что я из Украины. Дядя переспрашивает: это же Россия? Я говорю: да, но мы имеем свои границы, деньги, язык, символы, парламент, Президента… Британец все равно: но это Россия! Я стою на своем: нет, это Украина! На что дядюшка мне ответил: ah, all are а nationalists there! Он решил, что я – националист из России, который что-то свое отстаивает. Через то и утопия – это не мир, которого нет, а я его хочу создать. Это реальность. Нас немножко вытянули из утопии события 2004 года, но все, что было потом, нас повернуло туда, где мы были.

- Если измерять творчество художника проектами, то те работы, над которыми вы в настоящее время работаете, являются частью какого проекта?

- К слову «проект» я отношусь достаточно иронически. Оно пришло с запада и сильно связано с эстетикой постмодерную. Мой главный проект – моя жизнь. Да, метафора садов меня волнует и сегодня. То есть проект «Утопия» продолжается. Но у меня никогда не было революционных идей, которые бы меня возвращали в совсем другую сторону. Навспак, когда что-то новое ко мне приходит, пока я не пойму, как оно связано со стариком, не возьмусь за него! Хорошо, что мне никогда не заказывают сюжеты! Близким я дарую сады – в известной мере, это портреты этих людей.

- Удивительная мысль: у каждого человека свой сад!

- Так и есть, так как все мы имеем какой-то свой садик. У меня вот в искусные цветы в вазонах растут. В саду есть все: какая-то усадьба, в которой жили или живут люди, в ней может на стенах висеть живопись, фотографии, графика, у сада могут быть скульптуры… Искусство становится жалким слугой сада. Людовик XIV страну разрушил, чтоб построить свой сад. Но Версаль – это имидж Франции. Я ожидаю, когда хоть какой-то украинский политик посадит действительно большой государственный сад.

- Вы уже свое дерево посадили?

- Я имею шесть соток под Харьковом. Там и деревья я садил, но и выкорчевал достаточно много. Крестьяне, между прочим, своих свинок, курочек очень любят, но знают, что осенью их нужно резать. Так жизнь построена. Потому этот пафос: посадить дерево, воспитать сына… да еще и «Тойоту» купить!

- Пане Павле, не было ли у вас желание проиллюстрировать какую-то книжку?

- Я сам мыслю свои работы книжками. «Хроника утопии» для меня весит больше, чем отдельные работы. Это иллюстрации к моему рассказу, моей жизни. Я не иллюстратор в сущности. Хорошая иллюстрация – это сочетание визуального языка с вербальной. Я хочу выдать книжку с садами. Говорил об этом с Тарасом Прохаском. Он должен был писать любые тексты, а я делать любые сады. Это должна была быть очень структурирована вещь, большой рассказ, растянутый во времени. Книжка – это наибольшая метафора, даже если в ней ничего не написано! Открываешь – а там что-то, чего нет вокруг. А если брать какие-то жанры… мои работы подойдут лишь к коротким формам. Из множества рассказов состоит что-то большое.
«Культура нужна политикам, потому что это – их лицо в мире»

- Культурологическое украинское пространство и до сих пор не овладело миром. Неужели кто-то думает, что британцам ниц делать, как удерживать British Consul во всем мире, немцам ли – Ґете-центри? Жаль, что у нас профессионально этим занимаются люди, абсолютно далекие от культуры. Я еще ни одного министра культуры нормального не встречал! Богдан Ступка был очень плохим министром из-за того, что он слишком талантливый актер! Но, как по мне, это был единственный министр, которого интересовала культура. Хоть мы и бьем себя в грудь и говорим, что мы не похожи на Россию, но у нас общая ментальность – средневековая, васально-сюзеренска. Потому каждый наш вассал хочет иметь своего сюзерена. А вкус сюзерена – это как окончательное ударение на том, что должны любить вассалы. Но искусство не нуждается в администрировании! Напротив, культура нужна политикам, потому что это – их лицо в мире. Именно с ним они и приезжают в Европу. Если представлять нашу культуру так, как это делают официальные учреждения, то мы так и останемся варварами. До сих пор срабатывают в этой стране лишь частные инициативы. Государство не должно влиять на культуру. Она должна из наилучшего лепить свой имидж. А не способствовать потому, что Жолдак, Михайлов – заграничные художники.

- С украинскими сюзеренами Павел Маков не имеет ничего общего?

- Среди моих коллекционеров нет людей, которые могут влиять на международную политику. Их трое или четверо в Украине. Большинство из них – мои друзья. Я не знаю, какие законы шепотом принимают наши парламентарии, но нам очень нужен новый закон о культурной политике! Сделать выставку современного искусства в Украине, за нынешними законами, может лишь Виктор Пинчук! Сегодня выставка, которая ввозится к нам, оценивается страховой компанией в какую-то заоблачную сумму, и вот именно ее вы должны внести на все время, пока эта выставка экспонируется в Украине. Почему ввезен антиквариат тоже облагается пошлиной? А самое смешное то, что, если мои работы пробыли за рубежом больше, чем год, то они отчуждаются от автора. Я должен оплатить стопроцентную пошлину за их возвращение домой! Вот почему выставка в Вильнюсе, которую курирует Павел Гудимов, будет называться «Искусство против таможни». Когда у меня была выставка в Праге, мне пришлось, как контрабандисту, в рулоне везти свои работы. У меня были все разрешения из Министерства культуры. Но таможеннику они, прошу прощение, к одному месту! И я еду поездом, потому что в нем этот рулон можно накрыть одеялом! А полку всегда нужно брать верхнюю – там тяжелее увидеть. Так происходили почти все мои европейские выставки. В 1998 году Центр современного искусства послал два мои шовкодруки на выставку работ на бумаге в Италии. Когда их возвращали назад, из таможни в ЦСМ пришло письмо, что центр должен оплатить 250 долларов за каждую работу, чтобы их забрать. Я презентовал Украину, не наихудшим образом презентовал! И я имею еще и своей стране за это платить? Я не получал никогда денег на свои проекты! Мне так легче: я могу показывать среднего пальца некоторым нашим власть предержащим от культуры.

Павел Маков родился 1958 года в Санкт-Петербурге. Закончил Крымское художественное училище, факультет графики Харьковского художне-промислового института, год был свободным слушателем в Санкт-петербургской академии искусств. Член Национального союза художников Украины, Королевского общества живописцев и графиков Великобритании, член-корреспондент Академии искусств Украины. Библиография: «Авторские книжки и дневники» (2007), «Utopia. Хроника 1992-1995» (2006), «Книга Дней» (2000), «Анатомия Мишени и все, все, все…» (1999), «Наш пейзаж» (1998), The Best of Printmaking (1997). Работы Павла Макова есть в Государственной Третяковский галереи (Москва), Государственном музее искусства им. О. Пушкіна (Москва), Музее Виктории и Альберта (Лондон), Метрополитен-музеи (Нью-Йорк), Национальной галерее (Вашингтон), Национальной художественной галерее (Киев), Центре современного искусства (Осака), Музеи современного искусства (Ибица), PinchukArtCentre (Киев) и др.

Возможно, Вам будет интересно: