рейтинг:
После трагедии, пережитой в юности, Олеся так и не смогла устроить личную жизнь
«Ну почему так странно складывается жизнь? Почему самые хорошие, самые успешные женщины, как правило, остаются незамужними, как, скажем, моя прежняя соседка?», – думала я, заходя в ее подъезд.
Мама Олеси, Мария Ивановна, увидев меня, утешилась, что нашла союзника, и бурно продолжала:
- Я все понимаю, но всему должна быть граница. Сколько можно жить прошлым? Все подруги давно замужние, имеют детей. Дети давно выросли и своих народили. А у нее все мужчины какие-то не такие: один лысый, другой грубый, третий – с низким интеллектом. Я понимаю, если бы Олеся не умела ничего делать и была бы родной сестрой Бабы Яги. И фигурка у нее есть, и неплохая собой, и гадание знает, и шить-стирать-варить умеет. Вон сосед наш из седьмого этажа Вадим, который имеет такую большую черную машину, сколько ей прохода не давал, цветы даровал… Слышала бы ты, Галя, как она его отбрила!
- Мама, я тебе сотни раз говорила, что на таких машинах ездят или депутаты, или бандиты. А Вадим не депутат…
- Ну, хорошо. Тот бандит. А начальник твой прежний почему не подходил? Попробовал впадать за ней. Не знаю, что там у них вышло не так, но она, глупая, освободилась из работы. А теперь работает в женском коллективе!
Мария Ивановна нервно громыхнула дверями своей комнаты и уже из-за дверей продолжала:
- Вот умру я, останешься сама – со своими глуповатыми взглядами. Но ты бы хоть ребенка себе родила, потому что уже вон скоро нужно будет пенсию оформлять!
Олеся вышла из балкона, держа в руках рассаду и маленькую лопатку. Мы ехали на кладбище.
Олеся и Максим были хорошей парой в нашей школе. Высокие, черноволосые, смугловатые. Только у Максима волосы вертелись, а в Олесе было прямым, длинным и переливалось, будто шелк. Когда они шли рядом, держась за руки, прохожие оглядывались им вслед – такая завораживающая волна счастья излучалась от этого пара. Когда им исполнилось по восемнадцать (Олеся тогда училась в институте, Максим работал), влюбленные решили жениться – как раз под літ фестиваль загадали это желание. Но мама Максима сделала все для того, чтобы этому помешать. Она считала, что такая хорошая девушка, как Олеся, не дождется ее сына из армии. Свадьбы отложили. Олеся выпроводила любимого к войску, они переписывались чуть ли не ежедневно. И через каждое второе предложение в письме была фраза: «Я тебя люблю». А через десять месяцев поступила страшная весть: «Погиб, выполняя интернациональный долг». За что положил голову украинский парень в горячих песках чужой и ненужной нам страны – мы не понимали ни тогда, ни теперь. С Олесей делалось что-то невероятное. Ей было настолько плохо, что она даже не смогла пойти на похороны. Девушка не могла поверить, что ее любимого больше нет.
Месяц не выходила из дома. И только когда появился вопрос об отчислении из института за пропуски, Олеся вышла из дома – измененная, не похожая на себя. Постарела лет на десять. С того времени минуло свыше 20 лет. Сейчас Олеся очень хорошая, ухоженная, и в сорок с избытком ей больше тридцати не дашь. И все у нее есть – и работа, и зарплата, и машина. Вот только с мужчинами ей не везет, вернее, мужчинам не везет с ней. И глаза в Олесе постоянно грустные. Даже когда смеется.
На кладбище Олеся протирает памятник и особенно заботливо – овальную керамическую фотографию. Из нее на нас смотрит, едва улыбаясь, темноволосый синеглазый парнишка в голубом берете. Я вспомнила историю этой фотографии. Максима тогда после «учебки» отпустили в трехдневный отпуск. Они с Олесей успели сфотографироваться. И мама Максима, находясь в шоковом состоянии после похорон единственного сына, отрезала изображение Олеси и вторую половину фотографии отдала для портрета на памятник. «Будто жизнь мое разрезала пополам: до и после», – вздыхает Олеся.
Строй приведен. Цветы посаженые. И Олеся, затянувшись папиросой, села на скамье отдохнуть. Сидела долго, молча, не отводя темно-карих глаз от его голубых. Что видела в них? Не знаю. Но выражение ее лица изменялось на глазах. Из холодного оно стало мягким и как-то по-детски трогательным. Будто и не было тех двадцати лет ее одиночества, и опять она стала молодой и влюбленной девушкой. И здесь мне выдалось, что парнишка на портрете ей подмигнул. Господи, мистика какая-то. «Все! Из меня достаточно», – я встала и пошла к машине, чтобы им не мешать… А рядом – еще одна могила. На семь лет пережила мама своего сына. Памятник ей поставила. Олеся. Как выяснилось, в Максимовой мамы, кроме Олеси, никого не было.
В машине по дороге домой Олеся созналась:
- Я совсем не прочь родить ребенка. И назвать сына Максимом. Но поставила перед собой цель, чтобы мужчина, от которого буду рожать, был похож на Максима. И воображения: я такого нашла. Так-так, нашла. По Интернету. А угадай где. Никогда не угадаешь. В Италии. Я даже ездила в Рим, чтобы познакомиться с ним. Чуть ли не потеряла сознание, когда его увидела собственными глазами – он настолько похож на Максима, будто это и есть сам Максим. Звать его Марио.
Олеся замолчала.
- Говори дальше. Чего молчишь?
- А нет что говорить. Поехала оттуда ни с чем. Вблизи оказалось, что глаза в Марио совсем не такие, которые были у Максима. И улыбка не такова. Все обман, пустышка.
Я смотрю на хороший профиль Олеси, на слезу, которая сверкает на ее щеке живым огоньком. Смотрю, как аккуратно и уверенно она ведет машину, и думаю, что вряд ли дождется Мария Ивановна внуков, потому что так и будут все мужчины казаться Олесе то лысыми, то тупыми, то грубыми. И ни один Марио ни в какой Италии не будет похожим на ее любимого Максима, потому что на этой земле, как разрезанная пополам фотография, осталась половинка ее сердца.